Потрясающая история. Мы жили с ним вместе в одно и то же время. В одном городе. Почти рядом были наши дома. Мы могли встречаться с ним на улицах города как минимум в течение 1953-54 годов. А вот познакомиться смогли только сейчас, и то в одностороннем порядке. Мне за семьдесят. Михаила Алексеевича Храпко уже нет в живых. Но он оставил о нашем многострадальном заполярном городе Игарке свои впечатления, написав в 1987 году рукопись и назвав её «История моей жизни» – два увесистых машинописных тома мемуаров, хранящихся ныне в музее «Наследие» средней образовательной школы № 59 уральского города Челябинска – 545 набранных на печатной машинке страниц.
О нём написала мне учитель истории этой школы Марина Сергеевна Салмина – руководитель научного общества школьников, которое вот уже 30 лет занимается изучением истории Южного Урала.
Однажды зайдя ко мне на сайт в поисках нужных ей фактов из истории нашего города, пытаясь установить, где была улица Оборонная и дом номер семь «А», где М.А. Храпко жил, она и обратилась ко мне. Не могла не написать. Вместе со своим бывшим учеником, архивистом, они занимаются ныне восстановлением доброго имени уникального человека нашей эпохи, коим и является Михаил Алексеевич Храпко (18 июня 1904, Ереван – 19 декабря 1993, Владикавказ).
Пора о нём рассказать. Почти девять десятков лет прожил Михаил Алексеевич, родился он в городе Эриване (Ереване), в дворянской семье. Своё детство Миша провёл в Тифлисе (это столица нынешней Грузии, город Тбилиси), а в 20-е годы учился в Ленинграде, получив там высшее инженерное образование.
В 1929 году, когда началось строительство легендарной ныне Игарки, молодой инженер Михаил Храпко приехал на Урал после окончания Ленинградского политехнического института на строительство другого уникального объекта молодого советского государства – Челябинского тракторного завода. Руководил выпуском первых отечественных тракторов, год провёл на закупке техники в Соединённых Штатах Америки. Именно этот факт и лёг, видимо, в основу заведённого против него уголовного дела. 6 ноября 1937 года М.А. Храпко был арестован в Челябинске, обвинён в контрреволюционной деятельности и получил десять лет тюремного заключения с поражением на пять лет в политических правах. Однако, своё наказание талантливый инженер отбывал не на лесоповале, к примеру, а работая в закрытых конструкторских бюро Москвы, Казани и Ленинграда – так называемых «шарашках». От ограниченных в свободе передвижения, здраво мыслящих передовых учёных страна требовала даже в таких условиях новых инженерных открытий, новаторских решений и реальных результатов труда. В подобном КБ трудился и Сергей Павлович Королёв, которому не только страна, но и весь мир обязан открытием новых отраслей – ракетостроения и космонавтики.
Освободился заключённый Храпко накануне Нового 1949 года – 28.12.1948. А спустя всего лишь нескольких месяцев – был вновь арестован и 13 апреля 1949 года Особым Совещанием МГБ СССР приговорён к пожизненной ссылке в Сибирь. Решение принималось заочно без какого-либо официального разбирательства. Вот как пишет об этом в своих мемуарах арестованный: «Во всём следственном деле, кроме того, что я – Храпко Михаил Алексеевич в моём обвинении нет ни слова правды, данные мной показания являются ложными, вынужденными. Никаких контрреволюционных действий я не совершал ни в 1937 году, при первом аресте, ни сейчас при втором аресте». Однако, доказывать свою невиновность молодой инженер не имел возможности и умудрённый горьким опытом подследственного принял для себя непростое решение – подписал протокол допроса с заранее вписанными туда рукой следователя «признаниями».
«Я прошёл в Челябинске полный цикл физического воздействия, чтобы я дал ложные показания и больше подвергаться такому воздействию не хочу, так как всё равно я буду осуждён, только за отказ подписать вынужденные ложные показания понесу большее наказание, поэтому я подписал протокол». Страшная логика и правда жизни. Уберечь себя и свою жизнь, будучи отправленным в неизвестность, в экстремальные климатические условия и не иметь возможности возвращения в более цивилизованный мир до скончания, – что может быть страшнее…
Так в навигацию 1949 года вместе с группой таких же, как и он, бедолаг Храпко оказался в Красноярской пересыльной тюрьме, что и ныне находится на улице Республики и принимает на время в свои апартаменты «постояльцев», начиная с 1858 года.
«Нас, прибывших с железнодорожным эшелоном, выстроили в большую колонну, охраняемую конвоем с собаками со всех сторон. Таким порядком, с предупреждением конвоя, что «шаг в сторону (из колонны) считается побегом», шествовали через весь город до Красноярской тюрьмы, где конвой сдал нас и документы тюремному начальству. По дороге на наше шествие прохожие не обращали особого внимания, очевидно, они наблюдали подобные шествия не в первый раз».
В этом похожем на крепость здании Красноярской тюрьмы, обнесённом высоким забором от посторонних глаз любопытствующих обывателей-горожан, в своё время принудительно побывало столько известных в стране знаменитостей, как ни в одной из тюрем страны. Писатели Николай Чернышевский, Владимир Короленко, Роберт Штильмарк, историк и сын Анны Ахматовой – Лев Гумилёв, дочь другой поэтессы – Анастасии Цветаевой – Ариадна Эфрон, актёр Георгий Жжёнов. Кроме двух названных в начале списка, все они отбывали ссылку, либо заключение в Заполярье, некоторое время и в Игарке. Впрочем, немногим ранее были в этой тюрьме руководители советского государства ссыльные в Курейку Иосиф Сталин и Яков Свердлов. Мог оказаться в тюремной камере и осуждённый к ссылке в Туруханский край поэт Владимир Маяковский, написавший знаменитые строки о земле, «с которою вместе мёрз»…
Но теперь о том, что эту землю и живущих на ней людей «вовек разлюбить нельзя» написал не поэт, инженер – известный как ещё один невольник – «игарчанин» – Михаил Храпко, оставивший о нашем городе конца 40-х – начала 50-х годов прошлого столетия яркие и, надо сказать, достаточно подробные описания.
Ссыльным ещё в Красноярске давали право выбора: поселиться на юге, в сельскохозяйственной зоне края, либо двигаться дальше на Север: в Игарку, или в Норильск, где предстояло трудиться на предприятиях промышленности. Храпко выбрал Игарку, всё-таки южнее Норильска. Город стоит на самой реке – Енисее, а не вглубь тундры на сотню километров, как Норильск, где ссыльным предстояло работать на медных и никелевых рудниках. Скажу, что выбор сделал правильный: всё-таки климатические условия в Игарке гораздо мягче норильских. Здесь нет обжигающего, сбивающего с ног ветра. Да и производство, на котором предстояло трудиться у нас, экологически более чистое, как сказали бы сегодня. Ещё одним плюсом, который выделил Храпко в пользу Игарки по сравнению с более северным соседом, была возможность приобретения в нашем городе молока, что при отсутствии иных витаминов считалось весомым аргументом. Дойное стадо, как и сам совхоз «Полярный», были единственными на Крайнем Севере.
В Красноярской пересыльной тюрьме пробыли дней восемь-десять, пока были сформированы южные группы, оформлены необходимые документы восьми будущим игарчанам и порядка двадцати – двадцати пяти «норильчанам».
Вниз по реке следовали на пароходе «Енисейск»: в трюме – большая партия заключённых, осуждённых на длительные сроки. Ссыльные ехали на палубе парохода, никакого укрытия не было, и на ночь они вынуждены были устраиваться спать в угольном бункере. Конвою, их сопровождавшему и разместившемуся в каютах, было поручено кормить из общего котла и зеков, и ссыльных.
«Пароход «Енисейск», – пишет М. Храпко, – старенький, довольно грязный и обшарпанный. В трюме тесно сидят полуголые заключённые, изнывающие днём от жары и духоты. Всё в мире относительно, видя тяжёлые условия обитателей трюма, мы, на палубе, считали себя счастливыми и наслаждались, несмотря ни на что, созерцая окружающую красоту природы и ощущая себя на свободе, хотя и не полной».
Спутников объединяла общность судьбы, они делились впечатлениями о том, что уже перенесли, но больше их волновало неизведанное – что им предстоит в ближайшем будущем, как сложатся жизненные условия.
Интересны сделанные Храпко описания движения пароходов через Казачинские пороги, впечатления от мощи Енисея по сравнению с другими реками уже в районе Туруханска и дальше на Север. С сожалением оставляем их. Нам предстоит рассказать об Игарке.
Пароход огибает мыс и заходит в глубоководную протоку. Именно её открытию в 1927 году экипажем обстановочного судна «Тобол» и обязан город своим появлением. Под руководством капитана Петра Филипповича Очередько экспедиции по заданию Москвы искали наиболее удобное место для строительства порта, чьё будущее молодое советское государство связывало с организацией экспорта леса и получением валютных средств на своё дальнейшее существование. Защищённая от ветров глубоководная протока, где пароход остановился на ночевку, и явилась таковым идеальным местом для будущего порта, ставшего известным во всём мире как единственный морской порт, стоящий на реке.
За все годы существования Игарский лесопильно-перевалочный комбинат – ведущее предприятие города, осуществляющее экспорт пиломатериалов, принесло в казну страны немало золота. К сожалению, с первых дней строительства основу его городского населения составляли ссыльные из большинства районов Красноярского края. Менялась страна, но структура населения города оставалась неизменной. По-прежнему рядом с теми, кто по собственной воле приехал в наш город, манимый порывом участия в строительстве нового социалистического общества, существовали лишённые политических прав и свобод привезённые под конвоем на поселение ссыльные и заключённые.
Начиная с 1942 года в Игарку и близлежащие посёлки вместе с детьми и стариками массово ссылали семьи немцев, калмыков, финнов, греков, латышей, эстонцев и литовцев. Точное их количество властями и сегодня не оглашается, но, по некоторым данным, счёт дошёл, видимо, до двадцати тысяч.
В начале 50-х годов Игарка стала местом пожизненного поселения героя нашего повествования, куда он сходит вместе с другими невольниками Петром Петровичем Шаафом и Д.И. Бобровым.
Высокая лестница, ведущая к зданию речного порта, построенному, как и многие учреждения в городе, по проекту известного советского архитектора Ивана Леонидова. Город выглядел привлекательно: деревянные мостовые, двухэтажные дома на центральных улицах.
Троих ссыльных разместили в общежитии для команд речных судов Норильского комбината в одноэтажном деревянном доме на берегу Медвежьего Лога.
«В Игарку я прибыл с лицом, покрытым красными шелушащимися пятнами, очевидно, из-за антисанитарных условий на палубе и в угольном бункере «Енисейска». Ходить по Игарке с таким изуродованным лицом было неприятно, да ещё устраиваться на работу. К счастью, чисто умывшись и чем-то намазав болячки, я 2 дня прогревал лицо, как подсолнух, на солнце. Через два дня я вылечился».
Мне вспомнился подобный случай. Однажды, в пору моей комсомольской юности, мы побывали в гостях у наших соседей норильчан, с интересом посетили медный рудник, вернулись в гостиницу. Вечером предстояла торжественная программа визита. Однако, в ней не смогла принять участия самая красивая девушка нашей делегации – секретарь комсомольской организации лесокомбината Людмила. Её лицо в считанные часы оказалось обезображенным: отекли веки, раздуло щёки и губы, из-за аллергического шока сложно было даже разговаривать. Наряд «скорой помощи» в качестве лечения предложил срочный отъезд из Норильска. И действительно, уже в самолёте перед приземлением в Игарке лицо больной приняло привычные милые черты. Вот в чём благодатное влияние игарского воздуха, где и зимой не стынешь, как во влажном Красноярске: на улицах Игарки морозец приятно пощипывает щёки, идёшь и совсем не обращаешь внимания на то, что и щёки, и кончик носа быстро белеют…
На работу свежеиспечённые игарчане устроились в Игарские судоремонтные мастерские, являющиеся тогда отделением Дудинского речного порта Норильского комбината. Не могу сказать точно, были ли это стационарные здания мастерских, либо уже плавзавод, долгие годы именно на нём и происходил в зимнее время ремонт судов, дислоцированных в Игарке.
Кроме того, они встали на учет в Игарской – комендатуре МГБ и получили взамен отобранных при аресте паспортов, удостоверения ссыльных поселенцев. Их обязали являться на отметку в комендатуру МГБ каждые две недели.
Вот оно здание, где размещались одновременно милиция, управление тюрьмы и управление комитета госбезопасности – именно с этого входа происходила регистрация ссыльных. Напротив, через дорогу здание горкома партии и исполкома горсовета. Во дворе небольшой домик – местная прокуратура. Всё компактно, всё в одном месте, правда, только к концу шестидесятых Игарка станет терять свою отличительную особенность деревянного города, здание будут оштукатурены, пропадёт определённый шарм…
Все формальности, необходимые для проживания в Игарке, были соблюдены, ссыльные приступили к работе. На страницах рукописи «встречаемся» с теми, кого знала и я, и новыми для истории города лицами. Так автор пишет о тех, кто вместе с ним трудился в судоремонтных мастерских: инженер-кораблестроитель из Николаева – Пётр Петрович Шааф, инженер-конструктор из Ленинграда Д.Н. Бобров, доцент института водного транспорта С.А. Антонович.
Небезынтересно будет узнать и о других работниках Челябинского тракторного завода, отбывавших бессрочную ссылку в Заполярье: «В Игарке, кроме меня, находились на поселении бывшие работники ЧТЗ: Лев Абрамович Мексин – главный инженер ЧТЗ, с женой; Абрам Моисеевич Беленький – главный конструктор ЧТЗ; Борис Львович Фрадкин – главный металлург ЧТЗ, с женой, врачом; Л.А. Мексин был единственным человеком из руководства ЧТЗ, который остался живым после репрессий 1937- 1938 годов. Последнее время Мексин был директором Ленинградского Балтийского судостроительного завода. Может быть, это спасло ему жизнь».
Вспоминает Храпко и о начальнике строительства железной дороги Салехард- Игарка (стройки № 503) Василии Арсентьевиче Барабанове, личности известной в городе в те времена. Запомнил мемуарист и такую семью Наливайко. «Запомнил потому, что в семье было два брата, которые напивались так, что их приходилось связывать. Пили в Игарке ужасно: стаканами чистый спирт, запивая глотком воды. В семьях были и ребятишки, из их рассказов знаю: «Мамка ругала папку – пей бражку, все деньги на спирт переводишь», но всё рассказывалось с самыми ужасными ругательствами, смысла которых они не понимали, но всё время дома их слышали, другого языка они не знали».
Увы, но именно так всё и было. В начале пятидесятых из всего ассортимента алкогольной продукции в продаже был только спирт питьевой. А дети есть дети с их поразительной способностью запоминать именно слова из лагерного лексикона. Лагеря в районе Северного городка и участка механизации существовали на территории города вплоть до 1954 года. Освобождавшиеся зеки оставались жить, создавали семьи…
Автор описывает и условия жизни заключённых, и ту социальную напряжённость, и огромное количество преступлений, совершённых с особой жестокостью, которые вносили в жизнь города освободившиеся, но не вставшие на путь исправления. Мой отец – участник войны был направлен на работу в милицию, так наша семья оказалась на Севере. Подрастая я слышала и от него о раскрытых преступлениях. А вот совершенно уникальные для меня сведения: Храпко пишет, что секретарём представительства Норильского комбината в Игарке была Е.Г. Павлова; «она была немкой по национальности. У неё было трое детей, но с мужем она не жила, так как в трезвом состоянии он был, по её словам, хорошим человеком, но в пьяном состоянии, что случалось часто, был зверем, избивал её в присутствии перепуганных детей. Она относилась к нам очень хорошо, делилась с нами, как ей трудно одной воспитывать детей – мальчика и двух девочек».
Не могу точно утверждать, но совпадает очень много сведений. Моей лучшей подругой в детстве была Лариса Гусева. Она жила в маленьком домике на берегу Медвежьего лога. У неё была старшая сестра Татьяна и младший брат Виктор. Увы, никого уже нет в живых. У них была схожая ситуация в семье и мама немка – Эмилия. Только вот не сходится место работы и её фамилия. Но и это может быть объяснимо: после закрытия представительства Норильского комбината мама работала, как я знаю, бухгалтером в рыбкоопе. И фамилия у неё могла быть иная, чем у детей, или мемуарист по истечении многих лет запамятовал: не Павлова, а Гусева. И ещё одна героиня повествования мне знакома. Автор пишет: «В судоремонтных мастерских работала, кажется, экспедитором, очень интересная девушка Лайма, у неё одна нога была изуродована: кривая, дугой наружу. Один из работников судоремонтных мастерских, не ссыльный, до нашего приезда в Игарку воспользовавшись неопытностью несчастной девушки, искренне его полюбившей, обещал жениться на ней, а затем уехал в Норильск, обещая, как только он там устроится, приехать за ней. Он не приехал, а Лайма все приходила к Е.Г. Павловой узнать, нет ли от него хотя бы письма». Лайма до глубокой старости работала санитаркой в городской поликлинике и навечно осталась в стылой игарской земле. А её дочь красавица Надежда, моя ровесница, переехала в одну из Прибалтийских стран, несколько лет назад посетила город детства, побывала на могиле матери, пыталась уговорить уехать на историческую Родину спившегося и оставшегося последним в городе прибалта. Всё это снимал приехавший с ней оператор, демонстрируя трущобы разрушенной уже современной Игарки. Печальная судьба ныне у города и его жителей – вольных и невольных. Всего три с небольшим тысячи – её современное население.
Но продолжим рассказ, вернувшись в начало пятидесятых годов прошлого столетия. Игарские судоремонтные мастерские находились тогда в ведении Норильского комбината, в акватории Игарского порта зимовал и норильский флот. «Навигация по Енисею продолжается всего 4 месяца – с июня по сентябрь месяц. К началу ледостава на Енисее все суда речного флота размещаются на зимний отстой (стоянку) и ремонт, который проводится судоремонтными мастерскими и плавсоставом судов и барж, списываемых на берег на зимнее время.
Игарская протока является естественным удобным местом для зимнего отстоя и ремонта судов и для защиты их от весеннего ледохода. Поэтому в Игарке отстаивались также суда Енисейского рыбного флота и суда Енисейского управления речного пароходства (ЕнУРПа) и находились мастерские для их ремонта. Основной порт Норильского флота на Енисее находился в Дудинке, но она не имеет такого естественного удобного места для зимнего отстоя судов. Поэтому, пока достраивался Дудинский порт и его судоремонтные мастерские, речные суда Норильского комбината отстаивались и ремонтировались в Игарке. К нашему приезду в Игарке велась подготовка к зимнему отстою и ремонту судов Норильского комбината».
Об особенностях работы Михаила Алексеевича Храпко мы ещё расскажем далее, пока же о месте постоянного обитания. Поразительно точно описывает автор тот микрорайон города, где ему довелось жить.
«Все дороги улицы были сплошными деревянными мостами, покоящимися на деревянных тумбах из брёвен». Летом на улицах курить разрешалось только в специально отведённых местах. «В Игарке было педагогическое училище для народов Севера и несколько школ. Лесокомбинат имел клуб – большое помещение с зрительным залом для кино и театральных постановок. В городе были продуктовые, промтоварные магазины для всех и магазины на предприятиях. Снабжение основными продуктами питания кроме мяса, молока к овощам было хорошим, без очередей. В магазинах было много разнообразных консервов. На рынке можно было купить мясо-оленину, рыбу, молоко. На рынок привозили продукты на собачьих упряжках и оленьих нартах.».
В своих мемуарах Храпко рассказывает о том, что вскоре из общежития он с другом переселился в барак, построенный для работников судоремонтных мастерских, и этот барак был в Медвежьем логу. Медвежий лог – почти полностью пересыхаемая к средине лета речушка, но когда-то солидный водоём, куда даже заводили из протоки Игарской часть речных судов перед ледоходом на отстой, оберегая их от повреждения вскрывшимся льдом.
Как же я раньше не догадалась! Ведь у меня на нескольких снимках в семейном альбоме есть этот барак. В начале 60-х в нём жили литовцы, мы – в двухэтажном доме № 6 по улице Карла Маркса с 1953 по 1962 годы. Теперь я с точностью могу подтвердить, что это тот самый барак, и, если бы он не сгорел в знаменитый пожар 1962 года, место могло быть памятным.
У Храпко: «Барак был построен из деревянных панелей, наполненных древесными опилками. Посередине барака был коридор с двумя входами по торцам с тамбурами. С каждой стороны коридора было по 10 комнат, в каждой из которых была кирпичная печь с плитой. Топить печи можно было дровами и каменным углем. После окончания навигации, барак был заселён судовыми командами списанными на берег на зиму».
Во всех документах, которые сохранились у М.А. Храпко при подаче прошения на реабилитацию после смерти И.В. Сталина, был указан в Игарке адрес: улица Оборонная, дом 7-а. Такой улицы в нашем городе нет, она уничтожена пожаром 1962 года. Но в городской газете «Большевик Заполярья» 1940 года находим её первоначальное описание – улица Оборонная идёт параллельно улице Папанина от Дома Обороны до улицы Ворошилова. Моя одноклассница Марийка Гроо, живущая сейчас в Германии, говорит, что их семья жила в доме № 5 по улице Оборонной. А, к сожалению, ныне умерший, старожил города Владимир Евгеньевич Филиппов напомнил мне как-то: «Пожарная часть в новом городе находилась на улице Оборонной (вряд ли кто вспомнит про такую). Это небольшая улочка, которая шла мимо школы 12, роддома, интерклуба. А в конце неё был двухэтажный музей, в котором раньше был ДОСААФ, и называли его Домом обороны».
Как читаем из схемы избирательных округов от 2 января 1957 года дом № 7-а был к тому времени построен и зарегистрирован. И если бы ещё оставался проживать там построивший дом наш герой, он бы к тому моменту был восстановлен в избирательных правах. А вот как детали строительства описывает М.А. Храпко: «После постройки барака для плавсостава речных судов в Игарке, в котором мы жили, осталось много строительного материала, то есть его заготовили для строительства двух бараков. Строить второй барак нецелесообразно было, так как в предстоящую зиму 1951-52 годов. в Игарской протоке будет отстаиваться меньшее количество судов в связи с достройкой Дудинского порта. Я разработал проект маленького дома на 2 квартиры, по 2 комнаты в каждой. В доме был общий коридор и вход в него с тамбуром. Этот проект был предложен Матанцеву, начальнику Игарского отделения Норильского комбината, был принят им и дано обещание половину дома предоставить семье Петра Петровича и мне».
К сожалению, снимка дома не сохранилось. Но вот интересная фотография, сделанная со стороны Медвежьего лога. Справа виден тот участок города, где была улица Оборонная, хотя, какой из домов 7-а мной не установлено.
В апреле 1940 года в газете «Большевик Заполярья» в заметке: «Что будет построено в Игарке» пишется: «В этом году город обогатился ещё одним красивым зданием – Домом обороны, в котором будут получать военные знания патриоты нашей Родины». Улицу Оборонную находим в составе избирательного участка в 1948 году, следовательно, на момент приезда Михаила Алексеевича в Игарку, часть домов уже была построена. И можно сделать вывод, поскольку ему было разрешено строительство индивидуального дома, то это должна была быть окраина города, поскольку центральная его часть застраивалась двухэтажными домами. В 1949 году население Игарки (без учета заключенных Норильлага и 503-ей стройки) возросло до 25 тысяч человек, из них 17 тысяч составляли ссыльные. В декабре 1954 года, опять же в описании избирательных округов, находим, что улица Оборонная состоит из домов с номера 1 по номер 7. А в январе 1957 при очередных выборах находим, что улица Оборонная включает дома с № 1 по № 7 «а». Вот он, разыскиваемый нами дом – конечный в списке. Последний раз находим упоминание об улице Оборонной в избирательных документах 1961 года, а в январе 1963 – улицы уже нет. Следовательно, это была короткая улица, шедшая параллельно улице Папанина и Медвежьему логу, откуда и брали воду наши герои.
В одном из семейных архивов игарской семьи сохранилось фото похорон умершего горожанина, позволяющего разглядеть одноэтажные, индивидуально построенные дома, аналогичные жилищу Храпко. Примечательно, что у большинства домов были разбиты огородики, где за короткое северное лето, благодаря круглосуточно незаходящему солнцу умудрялись выращивать картофель, морковь, свеклу, капусту, лук и зелень.
Уникальны и привлекательны не только эти уже малоизвестные факты. В мельчайших подробностях бывший ссыльный описывает быт жителей города. «Овощи, главным образом картошку, привозили на баржах один раз в год, поздней осенью. В дни привоза картошки, вся Игарка закупала прямо на баржах картошку, заготовляли её тоннами на весь год. Затем в квартирах картошку сушили, рассыпав по полу, или во дворе если позволяла погода. Тщательно перебрав, картошку ссыпали в подполье. За долгую зиму, картошку приходилось несколько раз перебирать и просушивать, удаляя начавшую гнить. Вторая совершенно необходимая задача для всех была заготовка топлива на долгую, суровую зиму. Заготавливали обычно дрова, реже – уголь, он привозной. Заготавливать дров надо было много на зиму, до 20 м3 на каждую печь».
Заготовка дров на зиму – традиционное занятие северян, в него вовлечены были все семьи от мала до велика. Не дай Бог, не сможешь заготовить достаточное количество дров: распиленных и просушенных – зимой придётся мёрзнуть. Мне и старшей сестре Галине родители на летних каникулах на день устанавливали своеобразную норму: сколько дров надо сложить в поленницу во дворе у нашего сарая (дровяника – по-игарски) и сколько занести и уложить высушенные на солнце уже в сарае. Как-то мы с сестрёнкой поторопились. Сложили одну поленницу, я сидела на корточках, начала укладывать следующую. А первая плавно опустилась на меня. Зашедшая в дровяник сестра не сразу и увидела, что случилось. Обошлось мелкими царапинками.
Тщательно описывает процедуру заготовки дров и М.А. Храпко: «Заготовка дров требовала от нас с Петром Петровичем затрат большого труда и времени, сперва мы распиливали брёвна на отрезки длиной в 1 метр и выносили их на плечах по склону берега на высоту более 20 метров к месту, куда могла подъехать грузовая автомашина. Затем много труда требовалось, чтобы распилить все чурбаки на длину 0,5 м и наколоть дрова. Эта работа с постройкой сарая для хранения дров продолжалась всё лето. За лето дрова хорошо просыхали, и сарай хорошо защищал их от дождей и заносов снегом. Работали все вечера после работы».
Питались все вместе. Обеды готовила жена Петра Петровича – Агата Иосифовна, немка по национальности, добровольно переехавшая в Игарку вслед за мужем-ссыльным из Караганды, куда её ранее выслали из Ленинграда вместе с сыном Виталием. Теперь семья добровольно воссоединилась, хотя климатические условия за Полярным кругом были гораздо жёстче. Таких семей в Игарке было много, и несмотря на бесправность положения, они чувствовали себя счастливыми. Многие русские женщины – не только простые, неквалифицированные работницы, но и учительницы, медсёстры, воспитатели детских садов добровольно вступали в гражданские отношения со ссыльными немцами, латышами, поляками, литовцами. В таких семьях дети носили фамилию матери.
В Игарке пятидесятых, куда по долгу службы отца приехала наша семья, учить географию было легко. Рядом с нами за партой в школе сидели и немцы, и греки, и финны, и латыши, и калмыки с литовцами. Неприязненных отношений между детьми не было. Даже когда мальчишки играли в войну, немцами у них были не этнические представители этой национальности, а те, кому по жребию предстояло в этот раз исполнять роль противоборствующей стороны. Добрососедские отношения существовали и внутри взрослого населения. Не желание скрыть свою национальность, а взаимная любовь между молодыми людьми, на мой взгляд, лежала в основе создания игарских ячеек общества, поэтому, многие семьи были интернациональными и многодетными. Михаил Алексеевич создать семью не решился. И вот как сам он об этом говорит: «Мне было 45 лет, когда я попал в Игарку на поселение, а моя личная жизнь была не устроена. Не скажу, что меня это положение не беспокоило – жизнь остаётся жизнью. Мое одиночество не оставляло безучастными моих друзей. Однажды жена Мексина сказала, что в Игарке живёт очень интересная, культурная женщина со своей матерью. Их выслали в начале войны в Игарку. Они были немки по происхождению. Она предложила познакомить меня с этой женщиной и её матерью. Я всегда чувствую себя очень неудобно, когда кто-то пытается устроить мою личную жизнь. Я понимаю, что делается это из хороших побуждений, желая помочь мне, но всё же это было мне неприятно. Кроме того, в настоящее время, мы с этой женщиной находимся в одинаковом положении – мы ссыльные, а что же будет дальше? Никто не виноват в том, от кого он родился, это не преступление, и её обязательно освободят, и она не сможет уехать из ссылки из-за меня, особенно, если будут дети. Рассчитывать на то, что меня, и мне подобных, освободят из ссылки, когда на нас состряпано ложное обвинение, и мы осуждены судом, да ещё Верховным Судом, я не мог».
С семьей Петра Петровича вместе жили дружно. В обязанности Храпко входила покупка продуктов, вместе с мужчинами по очереди они восполняли запасы воды, спускаясь в любое время года с вёдрами к речушке Медвежьего Лога.
Весной подспорьем для игарских семей становятся свежепойманные налимы. Несмотря на треснувший лёд и могущий начаться в любую минуту ледоход, бесстрашные, тепло одетые рыбаки бурят лунки на протоке, вытаскивая одну за другой огромные нагулявшие за зиму жир скользкие особи. Налим — это единственная пресноводная хищная рыба из семейства тресковых, отличающаяся длинным, уплощённым телом и одним усиком на подбородке. У северян она ценится за вкусное, низкокалорийное мясо и печень, называемую максой, которая содержит около шестидесяти процентов жира с целительными свойствами. Макса составляет около десяти процентов от общего веса самой рыбины. Её можно употреблять в пищу слегка посолённую, внутри пирога, или приготовленную на сковороде на пару с репчатым луком, перцем и лаврушкой. Считается, что, если потреблять в пищу блюда из налима регулярно, со временем можно избавиться от атеросклероза и заболеваний сердца. Для рыбаков – ловля и продажа свеже пойманных налимов – хорошее подспорье на безденежье. Упоминает о такой покупке и Храпко: «Однажды я купил большого налима. Агата Иосифовна приготовила его очень вкусно, на 2 дня его хватило. Немного позднее я купил огромного налима почти в мой рост. Он был не только огромным, но и старым и невкусным. Несмотря на старания Агаты Иосифовны, он нам надоел, мы его не доели и выбросили».
Для полноты картины адаптации к условиям жизни за полярным кругом, с присущим чувством юмора и тщательностью повествования ссыльный с Урала рассказывает об одежде и обуви: «У меня с собой было старое зимнее пальто моего приятеля на вате с хорошим большим меховым воротником, пальто было узким для меня в плечах и слишком длинным и тяжёлым, хорошим для городских условий. Я купил хороший, до колена, чёрный овчинный полушубок с хорошим, как мне показалось в полутёмном складе, светлым телячьим воротником. Я сразу одел полушубок, поднял воротник и довольный, пошёл домой. Когда пришли в барак домой, у меня лицо оказалось синим. Воротник пачкал, как бы цветом химических чернил. Я еле отмыл лицо. Полушубок был очень хороший, тёплый, лёгкий не вонючий. Я заменил воротник, на хороший со старого пальто моего приятеля. Полушубок получился на славу, он служил мне почти шесть лет моего пребывания в Игарке. Купил я также и хорошие валенки до колена и меховые рукавицы. Первые мои меховые рукавицы были самыми хорошими: свободные, мех мягкий, не вонючий, очень тёплый. Рукавицы сверху были обшиты мягкой байкой. Это имеет большое значение, когда прикрываешь от холода лицо рукавицей и растираешь обмороженные до бела нос и щёки. На зиму надо было иметь не меньше двух пар валенок. Как только новые валенки немного разносишь по ноге, подшиваешь их голенищами старых валенок».
Всё действительно так. И рукавицы у детей, как и у взрослых – были меховые, и кутали нас родители, повязывая голову сверх шапки ещё и шалью, перекрещивая на животе и завязывая её узлом уже на спине. При входе с мороза в дом родители нас внимательно осматривали, не побелел ли кончик носа и щёки от «ласкового пощипывающего» мороза. И валенки мы носили, и протирали подошвы до дыр. Тогда родители подшивали их к нашему неудовольствию: иногда валенки были чёрными, а подошва пришивалась при ремонте серая, или наоборот. Девчонкам хотелось выглядеть модницами, а мальчишки подвёртывали верх валенка – это был для них особый шик. Учителя в школах обращали внимание на внешний вид мальчишек, заставляя их развернуть голенища валенок, парни неохотно возвращали всё в первоначальное состояние, так было по-ухарски удобно.
Счастьем считалось, если в доме тёплые вещи были в большом количестве. Не у всех было так, поэтому и обращает житель средней полосы особое внимание на одежду. «У меня был прибит на входе в домик градусник со шкалой – 55° -50 °С, Самая низкая температура, которую я наблюдал в Игарке была – 57°С. Столбик в градуснике опускался ниже отметки – 55°С, так что последние 2° я определял на глаз. При такой низкой температуре в Игарке обычно была тихая, безветренная погода, точно вся природа была безмолвна, находилась в оцепенении и дышать было трудно. Приходилось защищать от мороза всё лицо, кроме носа, который надо было часто растирать, следить, чтобы он не потерял чувствительности. Эти предосторожности далеко не всегда уберегали лицо от обморожения, особенно доставалось носу».
Местные жители, выходя на мороз, просто надевали под брюки ещё и тёплые кальсоны, или женщины на чулки сразу две пары гетров. Как-то побывавший на севере в командировке наш знакомый удивлённо рассказывал по возвращению в Красноярск жене: «Женщины в Игарке какие-то все круглые, не пойму, почему». А ссыльным, не имеющим достаточно средств для покупки тёплой одежды, приходилось поступать следующим образом: «Первый раз я пошёл к судам по берегу, а закончив дела по ремонту, решил вернуться по льду протоки. Мороз был не сильный, но на протоке дул ветер, а у меня так замёрзли колени, что я несколько раз останавливался и растирал их, шёл повернувшись спиной к ветру, еле добрался до мастерских. Ноги выше валенок, плохо прикрытые полушубком, во время ветра очень мёрзнут. Ватных штанов я не носил, а, чтобы коленки при ветре не мёрзли, меня научили: обернуть коленки газетной бумагой, между брюками и бельём, в дальнейшем этим способом я часто пользовался. Век живи – век учись».
Несколько рабочих мест пришлось вынужденно сменить Храпко в Игарке. Подробно Михаил Алексеевич описывает в своих мемуарах извечный зимний труд игарских судоводителей – выморозку корпуса судов для организации обследования и ремонта бортов и днища парохода: работу трудоёмкую, мало чем изменившуюся за долгие годы судоходства на Енисее. «Для ремонта подводной части корпусов судов, из-за отсутствия сухого дока, на севере зимой применяется способ выморозки судов. Существует даже профессия выморозчиков судов. Под корпусом судна создаётся – вырубается ледяной котлован в виде ледяной чаши, глубина которой больше, чем глубина подводной части корпуса судна. Вырубая котлован, оставляют нетронутыми ледяные перемычки по 2 или больше у каждого борта, на которых будет держаться корпус, когда котлован будет вырублен на глубину, достаточную для ремонта подводной части корпуса. Котлован создаётся вырубкой льда вокруг корпуса и под ним, не прорубая льда насквозь, оставляя ледяное дно. Котлован углубляется осторожно и постепенно, по мере нарастания толщины ледяного дна. Выморозчики любят работать при температуре ниже – 40°С по двум причинам: во-первых, быстро нарастает толщина ледяного дна; во-вторых, при низких температурах им выдают спирт. Может быть, вторая причина является основной, но, не дай бог пробить дно – вода зальёт котлован, и вся тяжёлая очень трудоёмкая работа пропадёт. Весной, перед началом ледохода, вокруг корпусов судов вырубают траншею – сухую майну, достаточно глубокую, но оставляя ледяное дно под судном. Этой сухой майной отделяют судно и его ледяную чащу от сплошного льда и защищают его от повреждения огромными льдинами при ледоходе. Весной дно сухой майны, пробивают, майна заливается водой, (становится «мокрой майной») и судно оказывается на плаву, со своей ледяной кашей».
Храпко часто приходилось ходить к судам, которые отстаивались в самом начале протоки, за Старой Игаркой и лесокомбинатом. В то время на ремонте стоял земснаряд (землечерпалка) «Инженер Кербедз», и ему пришлось несколько раз проверять ход ремонтных работ. Ремонт был закончен, необходимо было проверить механизмы, когда котлы дадут пар. «Я подходил к земснаряду, так, как и в предыдущие разы, и вдруг провалился в траншею – мокрую майну с головой в ледяную воду. Я вынырнул, майна была довольно широкая, вытянув руки, я с трудом удерживался, чтобы не уйти под лёд. К счастью, на палубе были матросы, они увидели, как я провалился в майну, прибежали и вытащили меня. В котельной земснаряда меня раздели догола, вытерли и нарядили в матросскую робу. Мокрый полушубок, валенки и всю одежду развесили у котла сушиться. Когда я был последний раз, майны ещё не было. Полагается на майне по периметру ставить вешки, а их не было. Все ходили вокруг меня, чувствовали себя виновными в происшествии и охали; такой случай, а спирта нет, чтобы дать мне выпить.
3а зиму в Игарке всё, что можно и что нельзя – было выпито, даже в аптеках. Пришлось меня после купания поить чаем, а не спиртом – такое упущение. Всё обошлось хорошо, даже насморка не было, а могло быть хуже».
В Игарке всегда существовал свой отсчёт времени. Что там Новый год! Новая жизнь в городе начиналась и начинается с приходом первого парохода, открытием речной навигации, и немного ранее со вскрытием реки и началом ледохода. Зимний Енисей и его протока – это сплошное ледяное поле, покрытое утоптанным снегом – удобная дорога между городом и станками, расположенными в его окрестностях. Толщина льда в районе Игарки доходит до 90 сантиметров. Говорят, что те, кто увидит момент вскрытия Енисея, будет счастлив, если и не всегда, то удача всё-таки придёт к нему в текущем году. Впрочем, не только это поверие заставляет и поныне жителей: и молодых, и седых дежурить на протоке, ожидая появления первой трещины. Характерный хруст и идущие следом паутины разводов, приводят безмолвное ледяное поле в движение, торопясь и выталкивая на берег сине-зелёные глыбы. Эти причудливые нагромождения первоначально монолитного льда, рассыпающегося под лучами солнца на острые звонко падающие льдинки-сосульки, словно зеркала, отражающие солнечные зайчики, – вызывают неистовый восторг. Неудержимо хочется вскарабкаться на самую вершину расколотой стихией льдины. Ура! Дожили! Весна! Как правило, Енисей в районе Игарке вскрывается в последних числах мая.
Ярчайшие воспоминания, заставляющие забыть про суровую зиму, невзгоды, вселяющие надежду, – всё это внутреннее состояние человека, не раз ожидавшего в Заполярье вскрытие реки и приход первого парохода. Так и в пятидесятые годы прошлого века. Кто-то собирался выехать с Севера навсегда: закончилась ссылка, кто-то увезти заболевших всерьёз детей, или отправиться на учёбу в Красноярск. Власти ждали и приезда новой партии спецконтингента для строительства железной дороги Салехард – Игарка, известной как стройка № 503. В своих мемуарах Михаил Алексеевич ошибочно называет стройку № 500. Впрочем, и другие предприятия были озабочены встречей свежей рабочей силы. И каждый ждал возможности завоза новых товаров, в первую очередь, свежих продуктов. А вот как этот период времени описывает Михаил Храпко.
«Началу ледохода предшествовали подвижки льда. Из Игарки ледохода на Енисее не видно, но ниже и выше острова видно вдали в середине течения движение хаоса ледяных масс. Енисей самая многоводная река в мире после Амазонки. Особенностью ледохода на Енисее, является то, что ледоход начинается на юге, а на севере ледоход начинается значительно позднее, поэтому льдины течением расталкиваются на берега, а также уходят под лёд и нагромождаются, образуя затор – ледяную плотину. В результате уровень воды выше затора начинает быстро повышаться, до тех пор, пока затор не будет прорван естественным путём или путём взрыва. Ледоход на протоке был менее грандиозен, чем на самом Енисее, но и он не сравним с ледоходом на Европейских реках Волге, Неве и других реках». В Игарке, за время пребывания в ней М.А. Храпко (1949-1954 годы), уровень воды во время ледохода повышался на 22,6 метра.
Комнату, где он работал, и другие помещения конторы судоремонтных мастерских заливало водой до колена. «Как ни странно, несмотря на долгую суровую зиму в Игарке, как только пройдёт ледоход и на берегах ещё нагромождены горы, образованные нагромождением огромных льдин, в Енисее вода уже тёплая и в Игарке купанье начинается раньше, чем в Ленинграде. Вслед за окончанием ледохода на севере, в нижнем течении Енисея, поступала вода, уже достаточно нагретая солнцем на протяжении нескольких тысяч километров от Красноярска и южнее его до Игарки». Купание в Енисее доставляло и ссыльным, и всему населению, и нам, ребятишкам, большое удовольствие. Обязательно замечу и подчеркну ещё раз: в Игарке никогда не было неприязненных отношений между ссыльными и местным населением.
«Купались с плотов в Игарской протоке. В летний период в Игарке солнце не скрывалось за горизонтом 2 месяца, что было очень приятно, а зимой 2 месяца не показывалось вовсе, это было неприятно, тоскливо и холодно, но полной темноты не было».
Вспоминает Михаил Алексеевич и ещё один случай, принесший ему не только радость, но и возможность ощутить себя хоть на время вольным путешественником.
«Капитан одного из судов дал нам во временное пользование шлюпку. С.А. Антонович, страстный моряк-любитель, живший раньше во Владивостоке, соорудил на шлюпке мачту с парусом и пригласил меня в рейс вокруг острова, образуемого Игарской протокой и Енисеем. Сперва на вёслах и с помощью паруса мы поднялись против течения по протоке, обогнули остров и вышли на основной Енисей. Течением и ветром нашу шлюпку так подхватило и понесло по Енисею, что у меня душа в пятки ушла, я ещё такого ощущения не испытывал. Мы обогнули остров, вошли в протоку, с трудом добрались против течения до судоремонтных мастерских. Грандиозность Енисея, шириной в несколько километров около Игарки, особенно ощущалась на нашей шлюпке. Я был очень доволен тем, что, несмотря на явный недуг, чётко выполнял все команды капитана и заслужил его одобрение. К сожалению, нам удалось только один раз совершить такой рейс. Шлюпку у нас отобрали, поблагодарили за её ремонт и установку паруса и мачты».
Мне это упоминание Михаила Алексеевича о ярком путешествии под парусом понравилось его эмоциональным настроем в тот момент. Из череды дней ссылки он вспоминал о самом светлом, кратком, но врезавшемся в память. И мне за полувековую сознательную жизнь в Заполярье такие позитивные воспоминания позволяли пережить нелёгкие погодные условия: короткое лето, постоянную стылость и нравственное давление на сознание долгой полярной ночи. Безусловно был прав наш герой, оставивший потрясающие, метко подмеченные, на мой взгляд, воспоминания. Его впечатления не только и не столько о погоде, они передают внутреннее состояние человека на Севере в разы обострённее, чем у вольного, семейного, не оторванного от прежней жизни человека. И как же оно всегда менялась с осенним ледоставом. «Обычно в Игарке в сентябре по Енисею шла шуга: плыли небольшие острые льдинки, которые прорезали насквозь борта деревянных барж, если они не были обшиты стальными листами. Движение пассажирских судов в сентябре проводилось не по расписанию – могло быть прекращено в любую минуту. В сентябре буксиры доставляли в Игарку первые и последние баржи с овощами – с юга и последние с каменным углём – с севера. Навигация заканчивалась. К ноябрю на Енисее устанавливался ледостав, толстый ледяной панцирь. На зимний период, когда перевозка грузов по Енисею осуществлялась на санях тракторами, кабины водителей снимались, так как в случае проваливания трактора под лёд, тракторист мог спастись, выскочив на лед. Это было одним из обязательных правил по технике безопасности в зимнее время. Жители Севера и мы наблюдали с грустью за сокращением светового дня, за его исчезновением и радовались зимнему равноденствию, когда солнце, поворачиваясь на зиму, вселяет надежду, что наступит день, когда солнышко опять появится после 2-х месячного отсутствия. Это вселяло надежду на лучшую жизнь под его лучами. Всю зиму люди Игарки забирались в свои дома, как в берлоги, покидали которые только по самым необходимым рабочим и бытовым делам. Только в марте жизнь начинала возрождаться, морозы ослабевали до – 20 -30°С. Учащиеся педучилища совершали первые лыжные вылазки».
Но прежде, чем наступила весна ссыльным пришлось перенести потерю работы. В конце сентября 1950 года судоремонтные мастерские Норильского комбината в Игарке были ликвидированы, и все трое ссыльных поселенцев – Антонович, Шааф и Храпко остались без работы и были уволены по статье 47 «а» – ликвидация предприятия. Надо было устраиваться на работу. Легче всего было устроиться на основное предприятие города – лесокомбинат, заниматься, как и прежде, ремонтом оборудования, но познакомившись с условиями работы и качеством ремонтных работ, Михаил Алексеевич не решился взяться за эту работу: «Изменить существующую там обстановку и улучшить качество ремонтных работ мне было трудно одному, тем более, что и оклады у работников комбината были очень низкими».
С чувством сожаления и мы не освещаем здесь работу головного предприятия города, достигшего в период своего расцвета отгрузки на экспорт более миллиона кубометров пиломатериалов в течение навигации и в 2005 году окончательно прекратившем своё существование. Непродолжительное время Михаил Алексеевич проработал в судоремонтных мастерских рыбпрома на месте уволившегося и собиравшегося выехать на материк вольнонаёмного работника. Но получив расчёт и загуляв, пропив все деньги, тот вернулся на предприятие и его восстановили в должности, а бесправного ссыльного, безусловно, более ответственного, уволили, и даже записи в трудовой книжке об этом у него не осталось. Таков был неписанный закон времени. «Вольнонаёмные работники на севере – это люди, привыкшие жить за счёт заключённых и ссыльных, получать высокие оклады со всякими надбавками и привилегиями. На них распространялись постановления правительства об улучшении бытовых условий и расширении льгот для работающих на крайнем севере – исчисление стажа, дающего право на получение пенсии по старости, инвалидности, за выслугу лет, а также для получения наград и присвоения очередных званий – один год считается за два года работы. Для этой группы работников за каждые 6 месяцев работы выплата за выслугу лет увеличивалась на 10%. Эти льготы не распространялись на ссыльных поселенцев и на освобождённых из лагерей, оставшихся работать вольнонаёмными, так как они считались работниками, нанятыми на месте – считались местными жителями».
Так просто и доступно объясняет Храпко закреплённые в законодательстве разнящиеся между собой условия оплаты труда между работниками, испытывающими одинаковые трудности существования в экстремальных погодных условиях. И это было в действительности так. Непродолжительная работа в механических мастерских стройки № 503 запомнилась доброжелательным отношением к нему заключённых. «Самой трудной работой конструктора в механических мастерских был подбор подходящего материала для изготовления деталей, используя все обрезки материала, неизвестных марок, имевшиеся в мастерской, вплоть до железнодорожных рельсов. Заключённые отнеслись ко мне хорошо, потому, как я думаю, что я сам относился к ним не как к заключённым, а как к нормальным работникам. Я помогал им работать, не было случая, чтобы кто-нибудь из заключённых был груб по отношению ко мне. Если кто-нибудь пытался грубо с руганью разговаривать со мной, его обрывали, останавливали сами заключённые. Они очень ценили, на общем фоне озлобления, грубости, царящей в лагере, простое доброжелательное отношение к ним».
Восемь месяцев проработал Храпко на курсах повышения квалификации, где обучал зеков с 503-ьей стройки основам вождения тракторов. И вновь эта работа оказалась для него временной. Наконец, казалось, постоянная работа на городской электростанции, снабжающей электроэнергией город. Её здание и сегодня стоит на том же самом месте – на берегу протоки, примыкая к основному микрорайону города. А в 50-е находилось далеко на отшибе и добираться до него было в зимнее время непросто, особенно, если ты заступал в ночную смену.
Обратимся к мемуарам. Точен автор в описании местоположения электростанции, построенной всё теми же зеками с 503-ьей стройки: «на правом берегу Игаркской протоки, при впадении – соединении с Енисеем. В этом месте выступает скала, на которой построено было кирпичное здание ТЭС, в 4-5 км от Новой Игарки. ТЭС была связана с Игаркой лежнёвкой, воздушной линией передачи электроэнергии с одной стороны от лежнёвки, и телефонной линией с другой стороны от лежнёвки. В конце 1952 года меня перевели на ТЭС, на должность лаборанта. Это была моя четвёртая работа в Игарке, но и она была, по существу, не последней. Частая смена работы была вынужденной, и это мне не нравилось, поэтому я был доволен переводом на ТЭС, надеясь, что она будет постоянной так как она была единственной электростанцией в Новой Игарке – её не ликвидируешь. Одновременно на ТЭС приняты были П.П. Шааф и С.А. Антонович (он даже раньше). Снова мы трое попали на работу в одном месте, как это было на судоремонтных мастерских Норильского комбината».
И вновь парадоксы. Храпко указывает фактическую работу, выполняемую ссыльными: «С.А. Антонович – главный инженер, П.П. Шааф – сменный инженер и начальник машинного цеха, я – сменный инженер и начальник котельного цеха, Бакланов – сменный инженер и – инженер-химик- начальник химводоочистки (фамилию не помню)». Все рабочие на ТЭС были заключённые, лагерники.
«Я указал, какую работу каждый из нас выполнял фактически. На самом деле я числился электромонтёром, лаборантом и получал соответствующую этим должностям низкую зарплату. На всех инженерных должностях ТЭС числились и получали деньги люди, не имевшие никакого отношения к ТЭС, но имеющие паспорта. В таком положении находились все ссыльные поселенцы на ТЭС. Надо отдать должное заключённым, они работали на ТЭС надёжно, ответственно. Если кто-то из заключённых не выходил на смену и вместо него выходил новичок менее опытный, то остальные ему помогали, он находился под усиленным наблюдением персонала станции и заключённых».
Не ради экзотики, а точности для публикую ниже описание автором дороги от города до места работы: «Все ходили на работу и с работы пешком. Пройти 4-5 км на ТЭС было нелегко ни летом, ни зимой в любую погоду. Летом не было спасения от мошкары – приходилось защищать лицо мелкой сеткой, одетой поверх шляпы, плотно завязанной на шее. На станции, несмотря на жару и духоту, приходилось закрывать окна и двери от мошкары, которая облепляла распределительные щиты и оборудование в машинном зале. В дождливую погоду лучше всего было одевать, как показала практика, армейский плащ с капюшоном и сапоги. Плащ должен быть ниже колен и с клапанами на карманах, чтобы вода не наливалась в сапоги и карманы. Зимой лежнёвую дорогу на ТЭС заносило снегом, который образовывал довольно частые валы, как волны, преодолевать которые было очень трудно. Снег при сильных морозах настолько сыпуч, что человек проваливается по пояс, не хватает длины ног. Валы приходилось преодолевать ползком или лёжа, перекатываясь. Несмотря на лютые морозы, совершив такое путешествие, становишься мокрым от пота, как в жаркое лето. В зимнее время в темноте, чтобы не сбиться с дороги, приходилось в щёлочку, открытую для глаз, следить – ориентироваться по опорам электропередачи и столбам телефонной линии, между которыми проходит лежнёвка. Работа на ТЭС в зимнее время, при морозах, доходящих до -50°С и ниже, была чрезвычайно напряжённой, особенно во вторую и ночную смену, когда остаешься один со своей сменой, без всякой подстраховки, при очень плохой, часто отсутствующей, телефонной связи с городом.
5 марта 1953 года произошло событие, которое отразилось на всей жизни нашей страны: умер Иосиф Виссарионович Сталин-Джугашвили. Все ожидали, что в стране должны произойти большие перемены. Не сразу, только 19 сентября 1954 года смог Михаил Алексеевич Храпко покинуть Игарку. Настроение было бодрым, с надеждой на нормальную жизнь. «Южнее погода улучшилась, ярко светило солнце, Енисей блистал, он был могуч и грандиозен»…
После освобождения и реабилитации Михаил Алексеевич Храпко поселился в Ленинграде и работал инженером-конструктором во Всесоюзном научно-исследовательском институте транспортного машиностроения. Институт занимался вопросами бронетехники нового поколения. Храпко участвовал в конструкторских работах по созданию шасси спускаемых аппаратов «Луноход-1» и «Луноход-2», а также в разработке специальных роботов для ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. В конце жизни, по просьбе собирателей истории Челябинского тракторного завода Михаил Храпко написал мемуары. А 6 октября 2026 года в Челябинской областной универсальной научной библиотеке состоялась презентации уникальной в истории России книги «История советского инженера», основу которой составили мемуары Михаила Алексеевича Храпко, есть в нём и раздел об Игарском периоде ссылки.
Фото: Евгения Петрова, Анатолия Казакова, из архива семьи Гапеенко.
