Игарка. Конечно, Игарка. И никак иначе.



Спроси сегодня, знаешь ли ты Игарку, молодые припомнят распространённый в интернет эпизод, как вахтовики пытались сдвинуть с места примёрзший к грунту самолёт в аэропорту. А люди постарше помнят, что Игарка была обозначена на всех картах мира. Бывало, и небольшая карта, и оба на ней полушария, а Игарка всё-таки на ней есть. И книги про наш город писали. И специально для этого писатели в наш город прилетали, жили там, «погружаясь в тему», а позднее «выдавали на гора» новый роман, или повесть. Некоторые книги стали известными и широко популярными, как, к примеру, «Брат океана» Алексея Кожевникова, или «Два капитана» Вениамина Каверина. Некоторые известны меньше.

Игарка. Конечно, Игарка. И никак иначе.

Московская писательница Ирина Левченко (15.03.1924 — 18.01.1973) рано ушла из жизни. Герой Советского Союза, участница Великой Отечественной войны, в послевоенные годы выпускница двух военных академий, подполковник запаса. Она была весьма популярна среди читателей в нашей стране в шестидесятые годы как автор и военных повестей, и художественных произведений о героях созидательного труда. В мирное время она успела побывать во Вьетнаме, охваченном войной с Америкой, даже усыновила вьетнамского мальчика Чан Зыонга, оставшегося сиротой после смерти в войне родителей.

Конечно, она никак не могла остаться в стороне, когда услышала весть о большом пожаре в Игарке в июле 1962 года. Прилетела в наш город, встречалась с очевидцами пожара, и с теми, кто приехал помогать восстанавливать город.

Игарка. Конечно, Игарка. И никак иначе. Роман «И никак иначе» вышел в свет в московском издательстве «Молодая гвардия» в 1967 году, объемом в четыреста страниц, тиражом шестьдесят пять тысяч экземпляров. Сегодня его можно найти в библиотеках, либо заказать букинистическое издание в интернете.

На подаренном Красноярской краевой научной библиотеке экземпляре я видела автограф писательницы: «Дорогие друзья, сибиряки Красноярского края! Спасибо Вам за то, что вы трудом мужественным и созидательным даёте вдохновенье и счастье писать о вас. Ирина Левченко 22.07.1967»

Перелистаем вместе с вами страницы романа, уточнив: на самом деле он о нашем городе?

Под текстом рукописи была обозначена дата — «Заполярье 1962-1966». Названия конкретного города не указано. Да и в самой книге места действия вымышленные : не Игарка, а Яруга, не Красноярск, а Красногорск, не Норильск а Северск, не Енисейск а Есеньск. Енисей соответственно Есень, а Курейка – Сурейка.

Ну и что?

У Виктора Петровича Астафьева в «Краже» Игарка названа была Краесветском, а все читатели сразу же узнали черты нашего города.

Придуманное Ириной Левченко для города имя Яруга на мой взгляд, менее благозвучно, но, судя по звучанию слова и его окончанию, остаётся городом с женским именем. Соответственно, в упомянутых предприятиях Яругторг и Яругстрой отчётливо видны центральная торгующая организация Игарторг и строительное управление «Игарстрой».

Впрочем, есть у автора и прямые подсказки об Игарке. Так на 98 странице находим упоминание о романе «Брат океана» Алексея Кожевникова. А это, как говорилось бы в детской игре в прятки, «уже горячее». В нём-то уж точно история нашего города тридцатых годов.

Главная героиня романа «И никак иначе» — секретарь горкома комсомола Ветка Батурина, перешедшая на работу в горком из мерзлотной станции. Действительно, была в Игарке шестидесятых комсомольским вожаком молодёжи Светлана Рунова. И местом её предыдущей работы – была научно-исследовательская мерзлотная станция, в одном из коридоров которой были видны срезы вековых деревьев. В название романа вынесен жизненный лозунг Светланы. Незамысловато «зашифрован» и один из руководителей города — Виталий Владимирович Остапенко. В книге он Виталий Сергеевич Чередниченко.

Батурины – тоже известная в Игарке фамилия. Возможно, писательница встречалась, думаю, не могла не встречаться с моей классной руководительницей – учителем литературы Лидией Фёдоровной Батуриной.

Город

Чем дальше углубляемся в чтение, тем больше находим «игарских следов». Город делится на две части: Старый город и Новый. Между ними – лог, отделяющий одну часть от другой, и построенный мост через пересыхающий летом ручей, становящийся в период вскрытия протоки полноводной рекой. Так и было в моём детстве.

В книге же главное предприятие в Яруге – лесокомбинат, на нём биржа пиломатериалов. Именно «биржей», а не складом готовой продукции» именовался ведущий цех комбината, где сушились сначала в штабелях, а потом формировались в пакеты распиленные на лесозаводах доски на экспорт в зарубежные страны. В городе есть педучилище, и его студенты помогают Ветке в реализации всех городских молодёжных инициатив: выращивают в своей теплице цветы, с началом лета высаживают их в клумбы на улицах города, занимаются воспитанием подростков, организацией их досуга: « Девчонки в педучилище создали теплицу. Стеллажи, ящики, рамы делались в Яругстрое. Как погода позволит, высадим рассаду в клумбы около домов. Пусть Яруга зацветает. В теплицах уже зеленеет рассада.

В Яругском педучилище хорошие условия. Всё бесплатно. Студентам выдаётся за государственный счёт одежда: пальто, валенки, и кормятся они в столовой по талонам бесплатно».

На Зелёном острове в Яруге расположен аэродром, до протоки, отделяющей остров от города – километра полтора, через протоку ходит катер «Нахимовец».

Игарка. Конечно, Игарка. И никак иначе.

В реальности он назывался «Ушаковцем».

В шестидесятые полёт до Красноярска длился шесть часов. В детстве я любила плыть в отпуск на пароходе. Возвращались обычно уже самолётом. Видимо, даже видавшей в войну и не такое писательнице, полёт до Яруги показался некомфортным: «Самолёт Ли-2 в грузовом варианте мало удобен для пассажиров. Гладкие металлические лавки вдоль бортов, неуютные и холодные. Когда самолёт взлетает, приходится держаться обеими руками, иначе, как на детской горке, соскользнёшь по лавке в самый хвост.

Другое дело в кабине лётчиков. Здесь и уютно. Отсюда и обзор, что называется круговой. Внизу далеко и широко разлапилась тундра: коричнево-бурый мох, множество озёр с протоками. Впереди сплошная чёрная туча, и туча эта спустилась на землю»…

Пройдёмся по городским улицам. Их названия то реальны, то «зашифрованы», но узнаваемы: Горького, Мира, Шмидта, Энгельса. Одному из героев романа комсомольцу Алексею Рудакову было поручено обойти десять домов по улице Горького, определить, все ли ребята посещают школу. Судя по тексту, улица Горького расположена в Новом городе, все дома на ней «новые, двухэтажные, шестнадцатиквартирные».

Игарская улица Мира, переименованная впоследствии в улицу Бориса Лаврова – одного из первых руководителей строительства города и репрессированного, в реальности в новой части города. А в романе улица Мира «ведёт к большим воротам лесокомбината»: «Широкая улица, светло и людно. И все идут в одну сторону – к большим воротам лесокомбината. Всю ночь тут горят звезды. Земные, ярко-алые. И горят они тоже в зачёт земных дел: выполняет завод план – зажигается его звёздочка. Три лесопильных завода – три алые звёздочки».

Игарка. Конечно, Игарка. И никак иначе.

В начале шестидесятых проходная игарского лесокомбината находилась на улице Шмидта. Именно здесь «горели три звезды», если все заводы выполняли план по напилу экспорта. И гасла звезда «отстающего» цеха.

В Яруге же улица Шмидта была расположена в новой части города и «вела почти до горкома»: «В Яруге, как обычно в небольших городах, исполком горсовета, горкомы партии и комсомола размещаются в одном здании. Дом крепкий, двухэтажный, довольно просторный. На втором этаже исполком и городской комитет партии. На первом – горком комсомола. У крыльца ящик с песком, со всех его четырёх сторон – скамеечки. В Яруге, городе сплошь деревянном, на улицах курить воспрещается. И зимой, хотя песок уже не песок, всё равно около ящика всегда народ: курильщики». (стр.51).

Игарка. Конечно, Игарка. И никак иначе.

В действительности так, до переезда в новое здание в первом микрорайоне, горком партии, исполком горсовета и горком комсомола располагался на центральной улице новой части города – улице Карла Маркса. Горком комсомола был на первом этаже, а после переезда «старших товарищей» в микрорайон, поднялся на второй этаж, уступив свои кабинеты детской комнате милиции и госавтоинспекции.

В Яруге главная магистрально Нового города – улица Энгельса.

«Чтобы попасть в горком, надо перебраться через лог, отделяющий Старый город от Нового. Горком – в новом.

Лог – широкий – по верхнему обрезу метров восемьсот. И глубокий: весной его заполняют воды Есеня, и тогда речники заводят сюда свои баркасы, буксиры, лоцманские катера – здесь спокойней в половодье. Летом вода спадает, уходит,  дно лога высыхает, остаётся журчащий ручеёк, он не мешает переходить через лог в любое место.

Зимой не пройдёшь – снегу много, утонуть можно. Из Старого города в Новый ведёт узкая – двум машинам едва разъехаться, — выстланная досками дорога. Она петляет от управления комбината, мимо Восточного города (есть такой в Яруге — общежития сезонников), огибает биржу пиломатериалов, круто спускается вниз на единственный мост – тоже деревянный, минует сквер, школу, Интерклуб, проходит по улице Шмидта и ведёт почти до горкома. Всё в Яруге деревянное: и дома, и мостовые, и тротуары. Лишь у самого горкома пересекаются две настоящие бетонированные улицы – одна идёт к причалу, другая – улица Энгельса, главная магистраль Нового города, кончается уже на самой окраине, там, где совсем было пусто и голо, а сейчас строится будущее Яруга – первые кирпичные дома. Красивейший вид открывается отсюда на Есень. Семь километров шириной: не река – море плавучее». (стр.50-51)

Не менее узнаваемы, чем сам город, природа, его окружающая, климат и те природные явления, которые жизни в Заполярье не просто придают экзотики, но и выкристаллизовывают характер северян, делают их мужественными, стойкими, но, в то же время, чрезвычайно отзывчивыми и доброжелательными.

Полярная ночь

Вот, к примеру, зима в Заполярье, полярный день: «По часам 8 утра. А на дворе черным-черно. Не первую зиму зимует Ветка в Яруге, но никак не привыкнет к долгой темени, перемежающейся короткими сумерками. В декабре – январе – и того нет: круглые сутки чёрная ночь. Такая чёрная, что, кажется, вдыхаешь в себя не обыкновенный воздух, а стылую черноту. Сугробы намело огромные. Кое-где жители отгребают снег, и он белыми бастионами стоит вокруг домов. Иные ленятся, прорубают лишь узкие проулочки к крыльцу и длинные коридоры к окнам. Дома словно разбухли, потолстели. Не дом, снеговая гора под железной крышей. С крыш снег сбрасывают обязательно: не сгребёшь – продавит… Толстые дома-снеговики стоят как стены древнего лабиринта. В узких проулках, ведущим к подъездам, фонари, мерцая, расплываются, будто тают в морозной дымке. Жёлтым отсвечивают квадраты окон в снежных коридорах-штольнях.

А ветер, колючий и злой, гудит в сугробной улице-трубе. То ворчливое бу-бу-бу, то взвоет неведомым голосом сердито, грозно и, затерявшись, заблудившись в домах сугробах, поскулит тоскливо, потом смолкнет. И умчится за Есень – там простор, есть где разгуляться. Интересно играть с фонариками: прищуришь глаза, и огонёк превращается в святящееся перекрёстье».

Говорят, кто однажды перезимует в Заполярье, останется там сердцем навсегда, полюбит этот суровый край. Дальше смена зим будет проходить менее болезненно и почти стремительно.

Видимо, Ирина Левченко, собирая материал для своего романа, пережила и полярную ночь. Но, скажу я вам, невыносимая тоска и безнадёжность наваливается на вас в этот самый трудный на Севере период времени года с декабря по февраль. Даже горящие круглые сутки уличные фонари не вселяют радости.

У Левченко общая картинка зимнего полярного дня передана правильно, а характерное чувство безысходности в описании зимы отсутствует. Видимо, было не в тему с показом героики труда.

Северное сияние

Зато удача увидеть северное сияние на небе – самое позитивное, что может озарить жизнь зимовщика и наполнить душу оптимизмом. У Левченко это уникальное природное явление описано так: «В густую черноту ночи всплывало зеленовато-жёлтое облако. Оно становилось всё ярче и внезапно, засветившись ослепительно, распалось, раскинулось в радужную дугу. Из световой дуги выбросились переливчатые лучи. Поначалу невысокие – как всплески, они вырывались всё выше и выше, рассекая черноту, и вот уже, кажется, горят, мерцают, плещутся миллионы сплетённых разноцветных огней. И они бегут, бегут вверх и где-то гаснут в вышине и снова бегут, переливаются новыми, только что возникшими оттенками, радужные, искрящиеся, чарующие и зовущие, как само счастье».

Появление в марте солнца, его проникающие сквозь небесный туман лучи – как надежда, что всё в жизни будет гораздо лучше, придёт весна, а с ней ледоход и навигация – самое ожидаемое событие, потому в памяти и сохраняющееся, сколько бы лет ты не наблюдал этот интригующий и всегда неожиданный момент вскрытия реки.

Вот как в романе: «На Есене вздыбился лёд. Ветка с утра пораньше успела сбегать на протоку. Из всех времён года она больше всего любила весну. Не за теплеющие изо дня в день солнце, не за свежесть первых коротеньких ростков травы и маслянистую пахучесть раскрывающихся почек. Первый наивный цветок подснежника не вызывал у неё восторженного умиления. Ветка любила наблюдать, как просыпается река. Поэтому любила она не просто весну, а те весенние дни, когда начинает трещать скучный посеревший лёд и река, поднимаясь всё выше, как бы делает глубокий вдох полной грудью, набирает силы.

Сплошное ледяное поле, покрытое утоптанным снегом, где ещё вчера проходила автомобильная дорога, разрывает хитроумная сеть трещин. Река выворачивает огромные льдины, умытые, отливающие полированно-перламутровой сине-зеленью. Холодные кубы, параллелепипеды, тетраэдры громоздятся друг на друга, и эти причудливые нагромождения отсвечиваются серебристыми на ярком солнце зеркалами, разбрасывая вокруг солнечных зайчат, а к вечеру мерцают глубокой прозрачно-льдистой голубизной. Они ещё цепко держат реку-великана.

Но великан уже набрал силы, вот-вот наступит мгновение – глубокий выдох с облегчением: наконец-то! – и всё рушится с грохотом, скрежетом – пойдёт лёд».

Игарка. Конечно, Игарка. И никак иначе.

У игарчан весьма популярен анекдот. Жителя нашего города, выбравшегося летом в другой город, спрашивают:

— Ты что такой белый?

— В Игарке живу.

— И что у вас лета не бывает?

— Почему? Бывает, только я в тот день на работе был.

Действительно, лето может быть холодным, дождливым, а иногда таким жарким, как и в южных краях. Вот и Ирина Левченко очень хорошо подметила любимое место прогулок игарчан – на камнях, у мыса Кармакулы, теперь говорят: «У стелы», а раньше «за пионерским лагерем».

Туда и устремлялись толпы игарчан в жаркие дни: «Июль. Жарища. На термометре – тридцать… Жара на улице и духотища. И Есень зовёт. Вода в Есене в самые жаркие дни холодная… Договорились идти купаться. Самое лучшее место – около пионерского лагеря. Ничего, что туда добрых пять километров. По бетонке за кирпичными красными домами – они на днях будут заселяться – мимо строящегося больничного городка в рощице тонких северных берёз, а там рукой подать. Зато как широк в тех местах Есень. Семь километров ширины, переливчатой на солнце. Быстрый Есень, обманчива его раскидистая тихая ширь. Попробуй войди в воду, так и сбивает с ног». (стр.193)

Лесопильно-перевалочный комбинат

Градообразующее предприятие в реальном городе Игарке и вымышленном, художественном – Яруге – лесопильно-перевалочный комбинат.

«Как живёт город, чем живут его люди?» «Ветка остановилась на мосту через лог, разделяющий Старый город и Новый. Ни зимой, ни летом не могла она равнодушно пройти мимо, потому что с моста открывался обзор величественной панорамы биржи пиломатериалов – штабельного городка. Его ровные квадраты улиц и проулков нравились Ветке строгой простотой и организованностью. Да и как не радоваться: штабеля биржи – сердце Яруга. Ради неё и построен сам Яруг, она его труд, гордость и богатство». (стр.182-183)

Думая о судьбе города, главная героиня романа вспоминает «О плотах, приплывающих с далёкой Ангары, огромных плотах в километр длиной, о том, как вручную вытаскивают люди толстенные бревна – в три обхвата, о горе этих брёвен, скапливающихся за короткое лето на бирже сырья. О том, как зимой, всю зиму рабочие в мороз и в метель отрывают от этой горы те же – в три обхвата – брёвна, смёрзшиеся и звенящие, как отпаривают древесину в огромных чанах и как слабенькие на вид девушки управляют пилорамой. И долгой полярной ночью, тоже, невзирая на морозы и бураны, растёт штабельный городок из отличных досок, чтобы летом зелёное золото русской сосны перелилось в дорогую валюту, на которую можно купить ценное оборудование, машины, а если нужно, и хлеб, одежду, самую модную обувь». (стр.354)

Между действиями романа гармонично возникают так знакомые каждому живущему в городе описания повседневного труда комбинатовцев, а горожане вне зависимости от возраста, хоть раз, хоть недолго, но были сопричастны труду на ЛПК: «Работа на бирже пиломатериалов физически самая тяжёлая. В Яруге настали тёплые солнечные дни. Снег растаял даже в самых затенённых дворах. А под штабелями он всё ещё стыл слежавшимся комом. Штабеля досок уложены на специальном настиле, возвышающемся на метр над землёй, на подпорках. Доски уложены решёткой, как классический пионерский костёр: ряд долевых – ряд поперечных, с просветом для продува. Скоро навигация. Лето обещает быть тёплым. Солнышко и ветер обсушат готовые для отправки длинные восьмиметровые доски.

Игарка. Конечно, Игарка. И никак иначе.

Если снег не выбрать из-под стеллажей, он ещё долго продержится, до новой зимы. Снег-то с опилками как лёд для холодильника».

Эти впечатления и у меня от неизменных субботников и воскресников, когда мы приходили помочь работникам комбината очистить от снега подстопные места, так называлось основание у штабеля. Яркие лучи солнца высушивали поверхность. Биржа была готова возводить новые штабеля, чтобы успеть до начала навигации просушить свежераспиленные доски.

Открытие и закрытие лесоэкспортной навигации – в городе всегда праздник. Ирина Левченкео тоже уделила внимание этим судьбоносным для города событиям, скорее всего, ей удалось и поприсутствовать на проводимых на погрузке митингах по этому поводу, с обязательными выступлениями руководителей и рядовых стивидоров, капитана морского судна, виновника торжества. Апофеозом митинга был подъём либо спуск флага навигации, доверено это действо всегда было лучшему бригадиру погрузки (форману, на английский манер).

«В тот день провожали последний караван судов из яругского порта. Издавна сложилась традиция: чуть не всем городом встречать первый корабль, открывающий навигацию, и провожать последний. Последний никогда не бывает один. Потому что последние уходят уже через лёд, на каждый лесовоз ледоколов не напасёшься.

Ледокол в Яруге один – «Есень», Митька считает, что после атомохода «Ленин» их «Есень» самый выдающийся ледокол на свете. Чтобы убедиться, нужно увидеть, как ледокол выводит караван огромных океанских судов-лесовозов, следующих за ним в строгой кильватерной колонне. Причудливы названия иностранных судов, Но интереснее знать, откуда они прибыли. На корме обычно указан порт приписки: Берген, Лондон, Копенгаген, Гамбург. Читаешь, и словно весь мир проплывает перед твоими глазами. Весь мир приходил с поклоном в Яругу за знаменитой ангарской сосной. Берген, Лондон, Копенгаген, Гамбург – все они поспешат за могучим «Есенем» из Яруги. И русский «Есень», своей могучей грудью вспарывая лёд, не торопясь, с достоинством и щедро открывает дорогу англичанам, шведам, датчанам и немцам: пожалуйста, идите с миром. Счастливого пути!

И старший его тёзка, седой Есень, наливаясь студёной зимней силой, смыкает за кормой последнего судна льдины, и сибирский мороз, усердно ему помогая, склеивает льдину к льдине». (стр.364)

Всё верно, именно так и бывало, только знаменитый ледокол в Игарке звался «Полярным», работать на нём речники считали за честь.

Мне часто снится этот сон. Я иду по улицам нашего города, по той самой его части, которая сгорела. Мне было 11 лет, но я ясно вижу и наш дом по улице Карла Маркса 6, и аптеку, и музей, и родильный дом, и школу № 12, и интерклуб.

И у Левченко Ветка Батурина «по единственной, соединяющей Старый и Новый город дороге, как всё в Яруге, выстланной досками, поднялась к новым двухэтажным домам. Миновали разлапистое здание Интерклуба – одноэтажное, с тремя крыльями – флигелями, оно светилось на солнце зеркальным стеклом эркеров. Обошли справа пожарную каланчу… Пожарки в Яруге две. Одна в старом городе – главным образом гараж, другая здесь в Новом – с каланчой, потому и считается главной штаб-квартирой самого начальника пожарной охраны. Красные пузатые машины выкачены на площадку. Бойцы убирают гараж, двор, повытаскивали из общежития матрацы – тоже, небось, воскресник». (стр.183)

Пожар

Страница за страницей мы неизбежно приближаемся к главному событию – пожару, случившемуся 27 июля 1962 года. На моём сайте есть несколько очерков разных авторов, в том числе и мои воспоминания. Вы можете сравнить их, перечитав «Большой пожар Игарки», «Пожар. Свидетельство очевидца», «Горела деревянная Игарка», «Женское сердце».

А вот хроника событий по версии Ирины Левченко. (Из текста я просто по крупицам выцеживала события, относящиеся к пожару). Замечу, что в одном автор романа была неправа, всё это случилось в обычный рабочий день, а не в субботу. Но глава о начавшемся пожаре в романе озаглавлена как «Суббота – короткий день».

В романе, лето, как и было на самом деле, – необыкновенно сухое. «Не сухое, а чистые тропики». Все свободные от работы намереваются идти купаться. В час дня рабочие площадки опустели. «Рабочие ушли на обед. Тихо. Город, разморённый непривычным зноем, словно спит. От домов, от земли поднимается лёгкая рябенькая прозрачная дымка.

Густой протяжный гудок донёсся с протоки.

— Иностранец уходит, катер требует, — сказала Лиля.

Гудок гудит протяжным басом, гудит и не смолкает. Вот он уже не один. Тревожные несмолкающим гудки многих пароходов слились в многоголосый хор сочных, хриплых и могучих басов».

Все выбежали на улицу. «Над штабельным городком – столб чёрного дыма.

В самой середине штабельного городка поднимался чёрный лохматый дым.

— Биржа горит… — негромко сказала Мотя. На улице мигом собралась толпа. Пожаром в Яруге не в новинку. Город деревянный, всякое бывает. Загорелся на бирже штабель? С пожарки небось уже заметили, машин у них много – зальют. Поэтому в толпе хоть и чувствовалась тревога, но разговоры велись неторопливые.

— Пожарники едут. Аж пять машин сразу…

— Огонь вырвался! Ой, как высоко!

Штабель, окутанный дымом, начал медленно подниматься, он стал как чёрное облако, подвешенное за огненные всплески.

Минуты, секунды, мгновения – в таких случаях нет единицы времени, нет, потому что будто цепенеет само время, — лохматое тёмное облако рассыпалось, и горящие доски рухнули вниз…

— Гори-им! – истошный женский вопль прокатился по улице.

Толпа шарахнулась к стенам домов, искала укрытия. Шарахнулась, колыхнулась и раскололась: женщины кинулись в разные стороны, мужчины – все в одну, к штабельному городку.

— На склад, скорее! Берите инструмент. Голыми руками огонь не взять!

Распахнуты двери склада. Люди выносят кирки, лопаты, острые скобы, топоры.

Оторванный от земли огромной силой борющихся течений горячего и холодного воздуха первый загоревшийся штабель рассыпался на огненные стрелы охваченных огнём досок. И сразу задымилось во многих местах.

— Подсекайте подпорки. А то опять поднимет.

Алёша вынырнул из-за штабеля, и за ним, догоняя его, вырвался клуб дыма.

— Валите соседние штабеля. Кому не хватает топоров, беритесь за брезент.

Рядом кто-то уже натягивал на вновь загоревшийся штабель тяжёлый, неуклюжий брезент, пытаясь задушить огонь.

Но штабеля загораются один за другим. Огненные стрелы разят метко.

Павел с рабочими натягивал брезент на окутанный дымом штабель. Подоспевшие пожарники выкладывали длинный шланг, похожий на пятнистого питона. И, как питон, завидевший добычу, шланг на глазах быстро распух, зашипел и с треском выбросил первую тугую струю.

Пламя охватывало всё большую и большую площадь. Горели уже десятки штабелей.

В гул огня, треск горящих досок вплетался резкий свист выбрасываемой брандспойтом воды. Вот уже тише огонь, сник, сдаётся, убегает по почерневшей земле, погибает под кинжальными ударами воды, ещё чуть-чуть и штабель спасён.

Но поник, бессильно лёг на землю не огонь, а шланг. В машине кончилась вода.

Слабый огонёк, осторожным зверьком высунувшийся из-под обвалившегося штабеля, потрогал рыжей своей лапкой мокрую землю, отдёрнул, зашипев, и пополз, пополз вверх, мелькая в решетчатых сплетениях досок, куда-то в глубину. И вот уже не осторожный зверёк, а разъярённое чудовище вырвалось на волю, вздыбив опалённое дерево.

Пожарники молча и угрюмо скатывали шланг: что тут говорить? Красная машина умчалась е реке заправляться».

И пожаре на бирже сообщили в Красноярск. Потом передали: пожар усиливается. Есть опасность городу. Пусть дадут команду Норильску прислать взрывчатку.

Председатель горисполкома, он проходит в романе как герой по фамилии Чередниченко, дал распоряжение эвакуировать население всех близлежащих к бирже улиц Старого города, подготовить к эвакуации детские учреждения, больницу, банк. Готовили к эвакуации и горком.

«В случае прямой опасности – все партийные и комсомольские документы планировали погрузить на катер и катер вывести на внешний рейд. Но это на всякий случай. Новому городу опасность не угрожает – через лог огню не перебраться, на дне – вода. Значит, основное внимание на защиту Старого города.

Передай записку начальнику порта – пусть попросит помощи у иностранцев. На кораблях помпы мощные.

Из кабинета Чередниченко на биржу страшно смотреть. Море, океан, бушующий шторм огня.

В больницу Чередниченко послал легковую машину горкома в помощь санитарным. Вывезены больные и персонал. Но не все: осталось трое больных. Им утром сделаны тяжёлые операции. Перевозить их нельзя. Главный хирург возражает – опасно. Оперированные ещё не проснулись от наркоза. Им невдомёк, что в городе пожар и что огонь рядом. И около них ещё трое – главный хирург, сестра и санитар.

С начала пожара прошло всего-навсего два часа. Из окна штабельный городок уже не виден. Лишь чёрный дым и пламя.

Женское сердце

Из окна было видно: из бушующего вихря огня на бирже медленно, будто в кошмарном сне, поднимался наверх огненный столб. Он поднимался всё выше, и вот уже это не огненный столб, а красно-чёрный клубок на длинной ножке из рыжего дыма. Красно-чёрный ком качнулся, тонкая ножка надломилась и…

Медленно кружась, в сторону Нового города летит высоко-высоко длинная почерневшая доска, охваченная почти бесцветным на солнце пламенем. Неужели перелетит – лог-то по верхнему срезу метров восемьсот?!.

Доска крутится, словно ввинчивается в воздух, вот она над логом, вот перелетела, резко клюнула вниз, снова выпрямившись, и мягко спланировала прямо на крышу дома у обрыва.

— Ветер повернул в сторону Нового города. Город горит. Горит не там, где мы с тобой подготовили. Я едва успел перебросить на эту сторону две пожарные машины. Начальник пожарной охраны ни за что не хотел соглашаться. Я приказал своей властью: пусть меня судят, но на этой стороне должны быть пожарки. Все остальные машины за логом. К нам им не попасть – мост рухнул. Будем спасать город. Комсомольский участок – по улице Горького, вдоль бетонки и до причалов. Нельзя пропустить огонь к продовольственным складам, к бензохранилищу, хлебозаводу. И надо спасать причалы.

Рухнул соседний дом. Жутко как рухнул… Стоял –стоял, вроде и не очень горел, вдруг снова занялся и рухнул.

Вокруг дома люди, много людей. Впереди всех милиционер. Рушится клуб. Сейчас полыхнёт и рухнет. Как тот дом, что напротив. Жутко и с хрустом.

На просьбу начальника порта о помощи, высказанную в самой вежливой форме, старший на рейде, капитан английского судна, не менее вежливо ответил:

— Мы весьма сожалеем, но не имеем возможность оказать помощь. У нас шланги короткие. Со своей стороны просим вас нам предоставить быстрейшую возможность выхода из порта в безопасную зону. Просим прислать катера.

От причалов лесокомбината уходили иностранные корабли. Маленький катер, пыхтя, оттаскивал их к берегу зелёного острова, одного за другим. Палубы судов высоко подняты над водой – балласт сброшен, а нагрузиться не успели. Их груз объят пламенем, там, на бирже. И они уходят. Уходят подальше от огня.

Поблёскивают на солнце объективы фотоаппаратов. Ещё бы! Бешеное пламя в клубах чёрного дыма. Горит биржа, такое не часто увидишь. Находясь в безопасности, как не заснять на память.

Огонь с биржи перекинулся на город. А они уходят. Уходят восемь кораблей, огромных, океанских, увозят с собой драгоценные помпы. На лесовозах такие мощные помпы. Поближе к причалу – струя воды и до биржи бы достала.

Могли бы помочь… Могли бы помочь…

Пламя полновластным хозяином идёт по городу. К тридцати градусам по Цельсию, дарованным природой, сверх всякой меры добавила слепая стихия огня. В пятидесяти метрах от пламени тлеет одежда. Трудно дышать. Чадящий дым окутал город. Казалось, среди круглосуточного полярного летнего дня на город внезапно опустилась ночь.

В дыму, как призраки, двигались люди с лопатами, вёдрами, топорами. Все способные выдержать самое трудное сидели на крышах.

А на бирже один за другим вздымались чёрно-красные громады штабелей, и на город летели неумолимые огненные стрелы.

Рухнуло здание. Все стены внутрь, как будто затянуло их в жаркую воронку.

— Растаскивай! Растаскивай в стороны и гаси по частям.

Железные скобы впились в доски. Пылающие развалины огрызались всплесками огня. Скобы накалились. Невозможно держать голыми руками – печёт. Ребята размахивают ими – чтоб остудить. И снова удар: скоба в умелых руках серьёзное оружие.

Временный медпункт организовали в педучилище.

Дым, дым, дым… Он заслонил небо. Сам воздух, кажется, ушёл куда-то, и остался лишь чёрный, удушливый дым.

Полыхнул огонь внутри дома, словно кто-то застонал протяжно и безнадёжно. Из окон вырвалось пламя».

Поначалу на бирже казалось затушить – и всё.

«Но огонь разгорался, заставлял людей медленно отступать. Отступать, но не сдаваться.

Жар всё невыносимее. Дым сплошной пеленой – удушливый. Горячий воздух устремляется вверх. Холодный – со свистом под стеллажи, как в хорошее поддувало. Штабель начинал шевелиться, словно дышал. Подышит, подышит, да и взмывает вверх огненным грибом. Метров на пятьдесят, на семьдесят поднимется и – рассыплется. Охваченные пламенем доски подгоняет всё усиливающийся ветер.

Широгоров (один из героев романа) яростно рубил стояк стеллажа. Пусть валятся доски наземь, штабеля хоть и сгорят, но в воздух не поднимутся. Часть биржи всё-таки спасена. Эта часть штабелей отделялась от прочих широким пролётом с пустыми, не загруженными ещё стеллажами. Уцелевшие штабели блокированы пожарными машинами. Они, как орудия прямой наводки, выстроились в ряд – шланги навстречу пламени.

На земле по опилкам огню не пробраться – не подпустят пожарники. Но если вновь поднимутся ввысь огненные груды досок, тогда ни биржи не спасти, ни города.

— Гараж горит! Лесовозы!

Инвалютная контора цела. Горел барак рядом. Он уже обрушился и догорал. Непосредственная опасность конторе не угрожает. Новому городу тоже не угрожала, а он горит! Во что бы то ни стало вывезти документы в безопасное место».

Документы сложили в сейф, вынесли на улицу, сейф подхватил лесовоз и отвез его в безопасное место.

Танкист Григорий Максимов (один из героев романа. пожарный) орал на окружавший его огнь, как на живое существо. И огонь, как живое существо, жадное, голодное, озверевшее, то отступал под напором струй водяной пушки танка, то, ощерившись, наступал.

Пожарные машины заняли оборону вокруг уцелевшего участка биржи. «Танк, как бронированная огневая точка, должен войти в боевое охранение», — так решил танкист и вывел свою машину на границу пожара. «Танк действует в бою огнём и массой. Огонь у его танка вода. Водой на огонь. А массой? Тоже можно». Он надвигал всю массу танка на штабеля. Штабеля рушились, танк продвигался вперёд, и танкист не заметил, как его танк очутился в центре огненного моря.

Он едва успел откинуться, когда красновато-жёлтый язык пламени попытался лизнуть его в лицо через открытый люк.

Правый рычаг до отказа, танк резко развернулся, левый – танк крутанулся влево, отшвыривая пламенеющие доски. Влево. Вправо. Крутой поворот на все триста шестьдесят градусов. Влево. Вправо.

— Максимов! Чередниченко приказал, чтобы ты быстренько шёл в Новый город. Колёсным не пройти, мост рухнул. Один танк переползёт через лог, — подбежал к нему один из пожарников. – Водой заправишься в резервуаре, у заводоуправления.

Над городом опустилась чёрная, удушливая дымовая ночь. Визг, шум, крики. Треск горящего дерева. Грохот обрушивающихся стен. Из окон квартир люди черпаками обливают стены своих домов. Вода со стен тут же испаряется. Не жара – пекло.

Мужчины на крышах – сбрасывают головёшки. И тоже не успевают. Дома занимаются огнём один за другим.

Горит Интерклуб – гордость города. Чёрный остов на месте кирпичных домов: недавно сданные в эксплуатацию новые общежития для сезонников в Восточном городке». (Реальное название Северный городок). «Огонь подходит к центру. Горит вся правая сторона улицы Горького – тоже новые двухэтажные дома». (Улица Горького пожаром не была затронута, огню подверглись улицы Пионерская, Карла Маркса, Папанина). «Спасением имущества занимается, пожалуй, главным образом милиция. Женщины скорее мешают: мечутся, хватают какие-то мелочи, роняют, снова подбирают. Милиционеры выносят всё по порядку. Грузят на автомашины. Гружёные машины отходят одна за другой. Одна за другой подходят порожние. А вокруг огонь.

Плачь, вопли, истерики. Падают дома. Свечой полыхает пожарная каланча.

Уж если сама пожарка горит – где там остановить огонь.

Две пожарные машины, которые заблаговременно на свой страх и риск перебросил Чередниченко с биржи, мечутся по бетонной мостовой улицы Горького. Степенно разворачивается танк. Перебрался-таки через лог.

Отсекать, отсекать огонь. Бетонка хорошая преграда. Пожарники уже не надеются спасти дома по правой стороне – раз уж занялись, всё равно нет спасения: дерево сухое.

Они обильно поливают водой всю левую сторону. Это не черпаком из окна – это шквал воды. И бесперебойно. Или две машины, или танк. Заправляться ездят по очереди.

Отстояли старые общежития Восточного городка.

Прибили водяной струёй огонь на развалинах Интерклуба – здесь тоже вроде бы дальше не должно пойти. Медленно приближаются к центру города две пожарные машины и танк.

Отсекать огонь. Только отсекать.

Чередниченко подъехал к горкому, вышел из машины, с тоской огляделся. На противоположной стороне улицы горят дома. Стена горящих домов. Вроде и не стояли так уж плотно рядом – огонь соединил».

Из доклада руководителей города в Красноярск: «Биржу не спасти. Спасаем город. В восточной части распространение огня приостановлено. Бензосклад и причалы защитили комсомольские отряды. Население эвакуируем заблаговременно. Все документы горкома, горисполкома и комсомола вывезены на катер».

Четыре час утра. Огонь бушует уже четырнадцать часов.

— Горком горит! Вёдра! Воду! Со всех сторон к горкому бежали люди. Здание занялось с крыши и со двора. От реки до горкома встала живая цепь людей. Опаляющие лица, невыносимый жар, чёрный удушливый дым, реальная опасность для жизни – в любую минуту может опрокинуться дом горящими стенами внутрь… Но горком должен выстоять.

Гарь и копоть, копоть вокруг…Трудно даже узнать тех, кто рядом: все одинаковые, закопчённые. Зато локоть к локтю, как в бою. Вереница вёдер с водой. Они не просто передаются по цепочке, они словно бегут, торопятся, будто ожили, будто в них душу свою живую и непреклонную вложили те, кто едва мог дышать в дыму.

Погашен очаг пожара со двора. Над мокрой крышей курится пар.

И когда поник последний всплеск огня, ребята, ещё не веря в свершившееся чудо, столпились у горкома. Лишь теперь стало очевидным, что сделали.

Отчётливо вырисовывалась граница пожара. Позади за бетонкой, догорали дома, впереди от горкома и дальше ветер разгонял дым, выглянуло солнце. В лучах его заалел торжествующе-трепетный флаг на крыше.

По всей линии от Восточного городка до горкома отсекли огонь. Пожар дальше не пойдёт. И от самых причалов до горкома остановлен огонь.

— Нашествие огня приостановлено. Блокированы все очаги пожара. Приступаем к ликвидации этих очагов. Не расходиться! Будем разбиваться на бригады!

Время — восемь часов утра. Город продолжает борьбу со стихией. До полной победы».

(Описание пожара дано по главам романа «Суббота – короткий день», «Город в огне», «Чужая беда»). (стр. 192-264)

Теперь уже известно, что возродить город, восстановить лесокомбинат и продолжить отгрузку пиломатериалов на экспорт Игарке помогала вся страна, в первую очередь, Красноярский край и Норильск. Так власти Норильского горно-металлургического комбината приняли решение: «В летнем лагере в Курейке можно свободно разместить четыреста – пятьсот ребят. Если уплотнить – шестьсот.

Потребуется больше – заберём своих детей и весь лагерь отдадим. То есть сможем забрать до полутора тысяч ребят». И норильчане безо всякой оплаты вывезли игарских ребятишек, лишившихся крова, в лагерь в Курейке, взяли не только школьников, но и четырёх-, пятилетних..

«Ударная комсомольская» так названа глава романа о восстановлении Яруги. «Город – это прежде всего порт и лесокомбинат. Летом лесокомбинат – это экспорт. А биржа пиломатериалов сгорела. На месте аккуратного штабельного городка – чёрное пепелище. Доска не птица феникс, из пепла сама не возродится. Её могут сделать только люди. И люди работают. Как работают!

Обычно за зиму заводы напилят столько доски, что летом получают возможность передышки – на капитальный ремонт. Сроки ремонта как раз подошли, а заводы вынуждены работать с двойной нагрузкой. Всем понятно: контракты с иностранными фирмами не разорвёшь – та доска, что сгорела, уже запродана, и запродана на золото. Во чтобы то ни стало нужно сохранить государству это золото и не допустить убытков.

Яругские заводы пилят, но этого недостаточно. Готовая доска стала поступать на самоходных баржах из Есеньска. И порт, приспособленный к приёмке круглого леса – сырья для распиловки на яругских заводах, перестроился: принимает доску, грузит суда прямо с барж.

Порт лихорадит. Надо принимать, кроме всего, ещё и строительные материалы для ударной комсомольской: разборные дома, брус, кирпич, стекло, гвозди…

С подготовкой свайных оснований произошла заминка: нужны котлы. Дома на вечной мерзлоте строятся на сваях… Чтобы забить сваю, необходимо под неё отогреть землю. Для отогрева и требуются пропарочные котлы. Из такого котла пар идёт по шлангам к металлическим трубкам – иглам. Длина каждой иглы пять метров, как раз на размер свай. Пар острой струёй вонзается в мерзлоту. Поэтому трубки и называют иглами, что они прокалывают мерзлоту. Когда игла уйдёт на все пять метров, трубки вытаскивают и на их место копром забивают сваю. Свая входит в отогретую землю, и через несколько часов вечная мерзлота, вступив в свои права, схватывает её, что говорится, навечно». (со стр.324 и далее)

Роман, как и большинство художественных произведений тех лет, заканчивается на оптимистичной ноте. Город восстановлен. Комбинат работает в штатном режиме. Главные герои обрели личное счастье.

Я же вижу в нём главное: создано еще одно художественное произведение, посвящённое нашему любимому родному городу. И это, пожалуй, навеки. И никак иначе.

Фото Ирины Левченко из книги «И никак иначе», «ледоход» Анатолия Казакова, «биржа пиломатериалов» Владимира Григорьева, остальные фото с сайта «Одноклассники» из группы «Мы из Игарки».



Читайте также:



комментария 2

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *